Поэтическая страничка

[рюрик]

* * *

Уезжай! Завещай этот город
Даже если с грехом пополам
Тем, кто будет простужен и молод, -
Этим ветрам, что пьют по утрам

То ли морс, то ли кислую морось
И полынный настой ноября
Уезжай! Потерявшие голос,
Будут петь, провожая тебя.

[Эгинка]

Добрый вечер летучему народу! Одно из любимых..

Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Большей пошлости на свете
Нет, чем клянчить и пенять.
Будто можно те на эти,
Как на рынке, поменять.
Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка. Я в пять лет
Должен был от скарлатины
Умереть. Живи в невинный
Век, в котором горя нет.
Ты себя в счастливцы прочишь,
А при Грозном жить не хочешь?
Не мечтаешь о чуме
Флорентийской и проказе?
Хочешь ехать в первом классе,
А не в трюме, в полутьме?
Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; обниму
Век мой, рок мой на прощанье.
Время - это испытанье.
Не завидуй никому.
Крепко тесное объятье.
Время - кожа, а не платье.
Глубока его печать.
Словно с пальцев отпечатки,
С нас - черты его и складки,
Приглядевшись, можно снять.
Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Большей пошлости на свете
Нет, чем клянчить и пенять.
Будто можно те на эти,
Как на рынке, поменять.

Александр Кушнер, 1982

[рюрик]

Эгинка, с возвращением из отпуска!

Вот еще одно стихотворение одного питерского поэта Валерия Черешни.

В моей чернильнице давно живет паук,
И я тихонько трогаю рукою
Тончайших нитей серебристый пук,
Осыпанный чернильною мукою.

Здесь целый мир, засохшая страна,
Где есть хребты, долины и вулканы,
Прекрасный мир, без цели и творца,
Он так похож на мой, что даже странно...

[Эгинка]

рюрик, спасибо.

Стихотворение чудное и очень осязаемое. Вспомнился Блок с его
"случайно на ноже карманном найди пылинку дальних стран,
и мир опять предстанет странным, закутанным в цветной туман..."

Вообще, в Питере поэзия -живет, не умирает. Воздух, что ли, особенный. Мне вот очень нравятся стихи Али Кудряшовой. Двадцать лет, но чувствуется талант. Делюсь.

Петербургская мистерия

А чтобы быть собой - смотри, - мне нужно непристойно мало - всего лишь жить под одеялом часов двенадцать, а не три, мне нужен вечер теплый, синий, с вином и плюшками в меду, и научиться быть красивой спокойным людям на беду, мне нужно ездить на метро, толкаться острыми локтями, и чувствовать, как голод тянет моё засохшее нутро, мне нужно плакать втихаря над неудавшимся романом, кричать "конечно, всё нормально" - "всё плохо" тихо говоря, кидаться под автомобили, сидеть на белой полосе, еще, практически от всех, мне нужно, чтоб меня любили, накидывать на плечи шарф, себя чуть-чуть считать поэтом. И нужно жить - а то всё это теряет некоторый шарм.
Казалось, что вчера октябрь, но ветер бьет щитом фанерным, метет за ворот, щиплет нервы, тайфуны снежные крутя. Курю у звездного ковша, украдкой, в пять сбежав с работы, с такой неслыханной свободой, что даже не о чем дышать. Что даже не о чем смотреть - прищуриваюсь против снега, а он так сыплет, сыплет с неба, что мир уменьшился на треть. И в этом мире бродим мы - актеры призрачной массовки, знакомлю старые кроссовки с промокшим сахаром зимы.
На Стрелке в свете фонаря туристы изучают карту - рожденственские кинокадры почти в начале ноября. Попробуй выжить на ветру, мне через мост на Петроградку - иду, хватаясь за оградку, скольжу по мокрому ковру. Я узнаю себя чуть-чуть в любом прошедшем человеке, отныне, присно и вовеки я буду жить, куда хочу, куда прикажет глаз и нос, куда меня несет кривая, туда и побегу - живая настолько, что самой смешно. Ты хочешь выпить - ну, налей, я тоже - так спасибо, Боже, за непохожих, за прохожих, за Биржу в дрожи фонарей. Но ты сидишь в жару, в соплях, над книжками, на Техноложке, скребешь ногтями по обложке, заметки ставишь на полях, и шепчешь, засыпая в полночь, закутываясь в теплый плед - ты шепчешь это много лет, но ты наверное, не помнишь:
Я никогда не разобью спартанцев под Пилосом.
Я никогда не разобью спартанцев под Пилосом.
Я никогда не увижу спартанцев под Пилосом.
Ерошится на куртке шерсть, и всё вокруг тесней и площе, а я переезжаю площадь трамваем номер тридцать шесть. Я не могу тебе помочь, приду тихонько, брошу сумку, я принесла прозрачный сумрак, босую питерскую ночь. Спартанцы здесь обречены, здесь нет блистательных и сильных, есть тонкий запах апельсинов и прелый привкус тишины. Шагами легкими тоска заходит в гости, тянет жилы и спрашивает: "Живы?" -Живы. Тебе здесь нечего искать.
Но завтра-то - не за горой , мы побредем проспектом темным - совсем усталые актеры, неважно знающие роль. Дрожит собака в конуре, не греется вода в ботинках, но есть вчерашняя картинка - и Биржа в свете фонарей. А остальное - ерунда, тоска крадется шагом лисьим, но мы исчезнем в закулисье и будем живы - навсегда.

[рюрик]

Стихотворение еще одного питерского автора. Оно мне просто нравится.
Сразу даю ответ на него в этом посте, просто для того, чтобы был какой-то диалог в стихах.

Юлия Колтышева
***
Ты говорил о декабре
О красном шёлке и тюльпанах
И барабаня по стакану
Курил. Ещё одну сигару
Ночь принесла. В календаре
Уже не ставлю многоточий
За место дат и даже почерк
Стал так похож на твой.
Цветы
Торговец
в спешке
проносил
меж столиков.

А это моё
Ты говорил о декабре…
Юлия Колтышева

Я знаю, что твои слова
На почерк мой сейчас похожи,
И не дочитана глава
Декабрь в сторону отложен.

Теперь в твоем календаре
Не многоточия, не даты.
В твоем миноре только «ре»,
И нот не видят музыканты.

И не сумела приберечь
Ты для меня ни зла, ни боли.
Слова похожие на речь,
как лед кололись.

[Эгинка]

рюрик, как хорошо, когда есть кому и есть с кем перекликаться. И тогда творчество становится
со-творчеством. Это всегда так ценили настоящие поэты. Вспоминается ахматовское, обращенное к Пастернаку:

Все мы немного у жизни в гостях,
Жить - это только привычка...
Чудится мне на воздушных путях
Двух голосов перекличка.
Двух? А ещё у восточной стены,
В зарослях крепкой малины,
Тёмная, свежая ветвь бузины,
Это - письмо от Марины.

Талант читателя , умение прочитать, понять и "освоить" не менее редок, чем талант писателя...

Рюрик, знаешь, а твое последнее четверостишие звучит во мне так:

И не сумела приберечь
Ты для меня ни зла, ни боли.
Слова похожие на речь,
как лед кололись. И кололи.

Я понимаю, что мой вариант более "женский", чем твой "мужской" - резкий, рваный. Женский - более предсказуемый, продиктованный рифмой, ритмом, а значит, более примитивный... И все же ничего не могу с этим поделать - звучит - и очень навязчиво - значит, имеет право на существование. Стих - это джин, выпущенный поэтом из бутылки. А мне этот мой - твой джин - нравится!!!!

[рюрик]

Борис Пастернак

О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью — убивают,
Нахлынут горлом и убьют!

От шуток с этой подоплекой
Я б отказался наотрез.
Начало было так далеко,
Так робок первый интерес.

Но старость — это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.

Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлет раба,
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.

1932

[рюрик]

Иосиф Бродский

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РОМАНС

Евгению Рейну, с любовью

Плывет в тоске необьяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.

Плывет в тоске необьяснимой
пчелиный ход сомнамбул, пьяниц.
В ночной столице фотоснимок
печально сделал иностранец,
и выезжает на Ордынку
такси с больными седоками,
и мертвецы стоят в обнимку
с особняками.

Плывет в тоске необьяснимой
певец печальный по столице,
стоит у лавки керосинной
печальный дворник круглолицый,
спешит по улице невзрачной
любовник старый и красивый.
Полночный поезд новобрачный
плывет в тоске необьяснимой.

Плывет во мгле замоскворецкой,
плывет в несчастие случайный,
блуждает выговор еврейский
на желтой лестнице печальной,
и от любви до невеселья
под Новый год, под воскресенье,
плывет красотка записная,
своей тоски не обьясняя.

Плывет в глазах холодный вечер,
дрожат снежинки на вагоне,
морозный ветер, бледный ветер
обтянет красные ладони,
и льется мед огней вечерних
и пахнет сладкою халвою,
ночной пирог несет сочельник
над головою.

Твой Новый год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необьяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.

[Гость]

Евгений Рейн

***

О господи, льдинами, льдинами
плывет и качает вода,
какими предместьями длинными
в апреле сойдут города.
Как просто, как пусто, как маятно,
как звать тебя, счастье мое,
о милая, волосы мятые
и вся, как сужой самолет.
Веди, если хочешь, хоть рынками,
хоть парками, только веди,
кричи, хоть словами, хоть криками,
хоть спичками ночью свети.

Веди через черные рощицы,
рассказывай про учениц,
ты, милая, просто настройщица,
пришла молоточки чинить.

Совсем кругом под этот мел и блеск на плитах
начерчены квадратики для всех
идем, идем, как будто демонстрация, как лошади с
никелированною пушкой играющие простодушный марш.

О милая, куда мы денемся,
когда июнь придет, разденемся,
наденем скромные плащи,
не говори о них, о теннисе, о лете,
не повторяй сплошные сплетни,
о милая, куда мы денемся?
Ногами празднично плещи.

[рюрик]

Арсений Тарковский

ФОНАРИ

Мне запомнится таянье снега
Этой горькой и ранней весной,
Пьяный ветер, хлеставший с разбега
По лицу ледяною крупой,
Беспокойная близость природы,
Разорвавшей свой белый покров,
И косматые шумные воды
Под железом угрюмых мостов.

Что вы значили, что предвещали,
Фонари под холодным дождем,
И на город какие печали
Вы наслали в безумье своем,
И какою тревогою ранен,
И обидой какой уязвлен
Из-за ваших огней горожанин,
И о чем сокрушается он?

А быть может, он вместе со мною
Исполняется той же тоски
И следит за свинцовой волною,
Под мостом обходящей быки?
И его, как меня, обманули
Вам подвластные тайные сны,
Чтобы легче нам было в июле
Отказаться от черной весны.

[Нати]

А как к Е. Горбовской относитесь?
Мне очень нра, например это:

Часы прабабки кукуют глухо.
В воздушных замках тепло и сухо.
А город полон сплошных дождей,
Ничейных кошек, чужих людей.
Был город пасмурен, зол и сир,
И было в городе все не так...
А я мечтала исправить мир,
Но, слава богу, не знала, как...

[Нати]

И почерк не моей руки, и канувшие даты -
Мои смурные дневники конца семидесятых...
Шестнадцать лет, семнадцать лет
Все это было, или нет?

...Дым сигарет, неясный свет,
Стихи, похожие на бред,
Аквариум, где сдохли рыбки...
(Две грамматических ошибки.)

И этот невозможный тип -
Какого черта он прилип? -
Ведь - все. Проехали. Привет.
Иди гуляй себе - так нет:

Решил, что мы теперь близки
До самой гробовой доски...
...А я, как мышь, забилась в кресле,
Чтоб он моих не трогал рук...

А я все думала: "А если?.."
А я все думала: "А вдруг?.."
Но этот гад сказал: "Авось..."
И в самом деле, обошлось...

А дальше - странные значки,
Две-три зачеркнутых строки,
Девичий профиль, васильки, провал на месяц...

Куда бы деть все это прочь,
Чтоб не прочла однажды дочь -
Лет через десять?..

[Нати]

Е. Горбовская
Первая любовь.

Вот так сидим и говорим -
О том, что мир неповторим.
О том, что скоро выпускной,
Что пахнет в воздухе весной...

И всё чудесно и чудно -
Сирень, открытое окно,
И сигареты огонек,
И разговоры до ночи...
И мне пока что невдомек,
Что все мужчины - сволочи...

[Нати]

* * *

...Безумным смехом заходиться,
Поверить линиям руки,
Сбежать из дома с проходимцем
И разорвать черновики...
А может, просто жить иначе:
В тиши, в глуши, на дикой даче,
Пейзажи гладью вышивать,
Котенка в морду целовать
И по ночам мечтать о принце,
Подсев к открытому окну,
Судьбе молиться на луну,
Носить колечко на мизинце,
И под пластинку Адамо
Писать к Онегину письмо...

[Нати]

* * *

В замке было девять башен.
День был чист и ясен.
Принц был весел и отважен,
Молод и прекрасен:

Воевал, гулял по парку,
Пил вино с друзьями,
Иногда читал Петрарку
Влажными глазами.

У пруда кормил жар-птицу
Хлебом и изюмом...
Он хотел на мне жениться,
А потом раздумал.