Поэтическая страничка

[Золотце]

Ivaiva, я чуть не расплакалась... про кошку очень трогательно...

[Ivaiva]

Энда, какое потрясающее стихотворение Алины Кудряшовой! (первое, особенно). Как же мне нравится, когда простыми словами, разговорными, что ли... Но стихи!

[Ivaiva]

Золотце, спасибо,

[Марьяна]

Киплинг

ИСКУПЛЕНИЕ ЭР-ХЕБА


Эр-Хеб за горной цепью А-Сафай

Своей беды свидетель. А-Сафай

О ней поведал Горуху — оттуда

Пошел на Запад, в Индию, рассказ.



История Бизесы. Дочь Армода

Бизеса, обрученная с Вождем

Шестидесяти Копий, — он стерег

Проход в Тибет, а ныне ищет мира

В пределах, где царит Безмолвный буд, —

Бизеса умерла, спасая племя

От Мора, и остановила Мор.



Таман — Один и больше всех людей,

Таман — Один и больше всех Богов;

Таман — Один и Два в Одном: он скачет

С заката до восхода в небесах,

Изогнутых, как лошадиный круп,

И пятками стучит коню в бока —

И ржущий гром разносится в горах.



Таков Туман. В Эр-Хебе был он Бог

До всех Богов: он создал всех Богов

И уничтожит созданных Богов

И сам сойдет на землю для суда

Над теми, кто хулил его Жрецов,

И в жертву приносил худых овец,

И в Храме не поддерживал Огня, —

Как поступил Эр-Хеб, забыв Тамана,

Когда людей прельстил Киш и Ябош,

Ничтожные, но хитрые Божки.

Таман с небес увидел грех людей

И рассудил вернуть их, покарав,

И кованный железом Красный Конь

Спустился с неба в горы сеять Мор.

На ветер трижды фыркнул Красный Конь,

Но ветер голый испугать нельзя;

О снег ударил трижды Красный Конь,

Но снег беззвучный испугать нельзя;

И вниз пошел по склону Красный Конь,

Но камень гулкий испугать нельзя;

Коня встречала чахлая береза,

И за березой — серая сосна,

И за сосною — низкорослый дуб;

А за лесами чаща наших пастбищ

Уже лежала у его копыт.



Тем вечером туман закрыл долину,

Как закрывают мертвому лицо,

Закрыл долину бело-голубой,

И растекался, тихий, как вода,

От Храма, где давно погас Огонь,

От Храма до запруды водопоя

Клубился, подымался, оседал

И замирал, — и вот при лунном свете

Долина замерцала, как болото,

И люди шли в тумане по колено,

Переходя долину словно вброд.

Той ночью Красный Конь щипал траву

У водопоя наших стад, и люди —

Кто услыхал его — лишились сил.



Так Мор пришел в Эр-Хеб и погубил

Мужчин одиннадцать и женщин трех;

А Красный Конь ушел с рассветом ввысь,

Оставив на земле следы подков.



Тем вечером туман покрыл долину,

Как покрывают тело мертвеца,

Но был он много выше — высотой

С отроковицу, — и при лунном свете

Долина замерцала, словно заводь.

Той ночью Красный Конь щипал траву

На расстоянье брошенного камня

От водопоя наших стад, и люди —

Кто услыхал его — лишились сил.

Так Мор пришел в Эр-Хеб и погубил

Мужчин — две дюжины, и женщин — семь,

И двух младенцев.



Так как путь на Горух

Был путь к врагам, а мирный А-Сафай

Перекрывали снежные заносы,

Мы не могли бежать, и смерть копьем

Разила нас; молчали Киш и Ябош,

Хотя мы им заклали лучших коз;

И каждой ночью Красный Конь спускался

Все ниже по реке, все ближе, ближе

Ко Храму, где давно погас Огонь,

И кто слыхал Коня, лишался сил.



Уже туман вздымался выше плеч

И голоса гасил в жилищах смерти, —

Тогда Бизеса молвила Жрецам:

«На что нам Киш и Ябош? Если Конь

Дойдет до Храма, нас постигнет Гибель.

Вы позабыли Бога всех Богов

Тамана!» И в Горах раздался гром,

И пошатнулся Ябош, и Сапфир,

Зажатый меж колен его, померк.

Жрецы молчат; один из них воззвал

К величью Ябоша, но вдруг упал

И умер пред Сапфирным Алтарем.



Бизеса молвит: «К Смерти я близка

И Мудростью Могильной обладаю

И вижу, в чем спасенье от беды.

Вы знаете, что я богаче всех —

Богаче всех в Эр-Хебе мой отец;

Вы знаете, что я красивей всех, —

На миг ее ресницы опустились, —

Вы знаете, что я любимей всех...»

И Вождь Шестидесяти Копий к ней

Рванулся — но Жрецы не допустили:

«Ее устами говорит Таман».

Бизеса молвит: «За мое богатство,

Любовь и красоту меня избрал

Таман». И гром пронесся по Горам,

И рухнул Киш на груду черепов.



Во мраке дева между алтарями

Стряхнула бирюзовые браслеты,

Сняла серебряное ожерелье

И сбросила нефритовый нагрудник

И кольца с ног и отшвырнула серьги —

Их в молодости выковал Армод

Из самородка горухской реки;

Звенели драгоценности о камни,

И вновь, как бык, ревел Таманов Гром.

Во мраке, словно устрашившись Дэвов,

К Жрецам Бизеса простирает руки:

«Как слабой женщине истолковать

Намеренья Богов? Меня призвал

Таман — каким путем пойти к нему?»

Несчастный Вождь Шестидесяти Копий

Томился и рыдал в руках Жрецов,

Но не посмел поднять на них копье

И вызволить невесту не посмел.

И все рыдали.

Но Служитель Киша

По месту первый перед алтарем,

Обремененный сотней зим старик,

Слепой, давно лишившийся волос

И горбоносый, как Орел Снегов,

Старик, прослывший у Жрецов немым,

Вдруг по веленью Киша — иль Тамана —

Кого из них, мы поняли не лучше,

Чем серые нетопыри под кровлей, —

Старик бессильным языком вскричал:

«Ступай ко Храму, где погас Огонь!»

И рухнул в тень поверженного Киша.



Тем вечером туман покрыл долину,

Как покрывают тело мертвеца,

И поднялся над крышами домов;

И возле Храма, где погас Огонь,

Застыл, как склизкая вода в кормушках,

Когда чума разит стада Эр-Хеба, —

И люди вновь услышали Коня.



Тем вечером в Армодовом жилище

Жрецы сожгли приданое Бизесы,

Заклали Тора, черного быка,

Сломали прялку девы, распустили

Ей волосы, как перед брачной ночью,

Но причитали, как на погребенье.



Мы слышали, как плачущая дева

Пошла ко Храму, где погас Огонь,

И Красный Конь со ржаньем шел за ней,

Подковами чеканя гром и смерть.



Как А-Сафайская звезда выходит

Из снежных туч и возвещает людям,

Что перевал открыт, — так из тумана

Бизеса вышла на Таманов Путь

И по камням разбитым побрела

Ко Храму, где давно погас Огонь;

И Красный Конь до Храма шел за ней

И вдруг умчался в Горы — навсегда.

А те, кто пробудил Таманов гнев,

Следили, поднимаясь за туманом,

Как дева на горе войдет во Храм.

Она дотронулась до почерневшей,

Нетопырями оскверненной двери,

Где буквами древней, чем А-Сафай,

Был высечен Великий Гимн Таману, —

И дважды со слезами отшатнулась

И опустилась на порог, взывая

К Вождю, возлюбленному жениху,

К отцу и к Тору, черному быку,

Ей посвященному. Да, дева дважды

Отшатывалась от ужасной двери

В Забытый Храм, в котором Человеком

Играет, как игрушкою, Таман,

Безглазый Лик с усмешкой на устах.



Но в третий раз на каменный узор

Бизеса налегла, моля Тамана

Принять ее как выкуп за Эр-Хеб.



И кто следил, те видели, как дверь

Раскрылась и закрылась за Бизесой;

И хлынул ливень и омыл Долину,

И таял злой туман, и грохотал

Таманов Гром, в сердца вселяя страх.



Одни клянутся, что Бизеса трижды

Из Храма жалобно звала на помощь,

Другие — что она бесстрашно пела,

А третьи — что слыхали гром и ливень

И не было ни пения, ни зова.



Но что бы ни было, наутро люди,

От ужаса немые, шли ко Храму —

Туда собрался весь Эр-Хеб, и с плачем

Жрецы вступили в страшный Храм Тамана,

Которого страшились и не знали.



Пробившаяся в трещинах трава

Раскалывала плиты алтаря,

По стенам проступали нечистоты,

Прогнившие стропила распухали

От многоцветной поросли; проказой

Лишайник изъязвил Таманов Лик.

Над ним в Купели Крови трепетало

Рубиновое утреннее солнце —

Под ним, закрыв ладонями лицо,

Лежала бездыханная Бизеса.



Эр-Хеб за горной цепью А-Сафай

Своей беды свидетель. А-Сафай

О ней поведал Горуху — оттуда

Пошел на Запад, в Индию, рассказ.

[надя]

Я пришла под дверь: принимай
такой, как есть - на лапах грязь.
Учи меня приличной быть,
Учи меня на горшок ходить.
Я пришла к тебе. Выбрала. Сама.
Детство было так -
Слава богу кошачьему, что жива.
Я заприметила тебя у дверей -
Давай, забирай в тепло скорей.

История моей кошки

[Ivaiva]

За горами, за лесами,
Там, где спрятан чей-то страх,
Я иду по тонкой грани
И несу огонь в руках.

Я иду дорогой трудной.
Ветер бьет и валит с ног.
Но себя винить не буду,
Больше не было дорог.

Больше шансов не осталось,
Я уже устала ждать.
У меня пропала радость,
Я иду ее искать.

Знаю старое поверье
(Я же верю чудесам!),
Что найду свою потерю,
Если вам огонь отдам.



Вот еще одно мое. Это старенькое, года 2000.

[Марьяна]

Александр Городницкий

***
Детство моё богато чужой позолотой,
Которую я полагал своей.
Кованный лев на чугунных воротах,
Золототканые шапки церквей,
Мрамором связанное пространство,
Летнего неба серебряный дым,
Всё, что себе я присваивал страстно
Будучи молодым.
Всё, что щекочет усталые нервы,
Всё, что с младенчества взглядом впитал
Таинством первым, любовию первой,
Неистребимый дает капитал.
Вот изначальное виденье мира,
Где уживаются ночью и днем
Бедный уклад коммунальной квартиры
И янтари куполов за окном.
Старых дворцов ежедневное чудо,
Вязкая от отражений вода.
Брошенным буду, безденежным буду,--
Нищим не буду уже никогда.

1992

[ХРЮша]

Послушай: шаги мои странно и гулко и остро звучат в глубине переулка, от стен отражаясь болезненным эхом, серебряным смехом. Качаясь на пьяных своих каблучках, куда я такая? - не знаю, не знаю, мой голод, мой страх. Как ангел барочный, наивной любовью моей позолочен, убийственный мой. Однажды тебе станет жаль этой ночи, всех этих ночей не со мной. Послушай: шаги мои дальше и тише и глуше, сырой акварелью, размытою тушью становится мой силуэт. Я таю, и воздух меня растворяет, и вот меня нет. Есть город, деревья, дома и витрины, и странные надписи на осетрином, фигурная скобка моста. И до отупенья, кругами, часами, вот женщина с темными волосами, догнал, обернулась, простите. Не та. Не знаешь, теряешь, по капле теряешь, по капле, как кровь. Не чувствуешь, я из тебя вытекаю, не видишь, не спросишь, куда я такая, и сколько шагов моих гулких и острых до точки, где мир превращается в остров, не обитаемый мной - огромный, прекрасный, волшебный, холодный, ненужный, пустой

Анна Ривелотэ

[рюрик]

Стокгольм
«Ты в городе, где вместо голубей»
Зерно чернил расклёвывают звезды.
Морскую милю впитывают версты
И тишина становится грубей
на ощупь.
И полшага не пройти,
Чтоб не задеть соленость океана.
Здесь не рассчитывай на вежливость
тумана.
И словом SOS от боли не спасти.

[Олёчек]

Хочу подарить вам чудесное стихотворение, от которого у меня на душе стало тепло и уютно, и захотелось свернуться клубочком под теплым одеялом. Надеюсь, что у вас оно вызовет тоже теплые чувства:

В подвале среди барахла и картонок,
У серенькой кошки родился котёнок.
Беспомощно тычась в пушистую шкурку,
Беспечно сосал он счастливую Мурку,
И кошка, к сыночку прижавшись бочком,
Ласкала шершавым своим языком.
Негромкую песню ему напевала
И всё целовала его, целовала …
А где-то смеялись и плакали люди,
А где-то из страшных палили орудий,
Политики земли делили на части,
И кто-то мечтал о богатстве и власти.
И только в подвале, под старой доской
Царили гармония и покой.


Пусть у вас будут гармония и покой в вашем доме!

[Юта]

Ivaiva, спасибо! Много Женственности, Достоинства и Любви!

[Поленька]

Хочется женщину. Тихую, добрую.
Не из таких, что становятся коброю.
А из таких, в ком ни грамма двуличия.
и что заботливы до неприличия.
Чтоб и опрятна была, и красавица,
Знала, во сколько футбол начинается,
Шила, стирала, готовила здорово
И ненавидела Фила Киркорова.
Хочется женщину. Ужас, как хочется...
чтоб два в одном-повариха с уборщицей.
С ведрами шастала, только не по воду-
пиво чтоб в дом по малейшему поводу.
чтобы ворчанье ей было неведомо,
Муж приказал, и тот час же все сделано.
Ну а в постели- огонь и безумие,
некая помесь Катрин и Везувия.
Хочется женщину... кровь чтоб не портила...
ай! Что за мода бить скалкой по морде-то?
Щас пол домою, схожу в магазины я.
Все постираю. Не гавкай... Любимая.

[Поленька]

Ойка, привет, моя красавица!!!! Спасибо, дорогая!!!


У бутузов есть маленький носик,
Чтоб совать его там, где не просят.
А еще у бутузов есть глазки,
Чтоб высматривать ими проказки.
А еще у бутузов есть ротик,
Чтоб пихать в него все, что находят.

А еще у бутузов есть уши,
Чтоб родителей ими не слушать.
А еще у бутузов есть ручки,
Чтоб ломать ими разные штучки.
А еще у бутузов есть пузо -
Это главное место бутуза!

А еще у бутузов есть спинка,
Чтобы в лужах валяться, как свинкам.
А еще у бутузов есть ножки,
Чтоб от мам убегать по дорожке.
А еще у бутузов есть ПОПА
Вот она им весь кайф и ломает...

[Марьяна]

Вадим Шефнер



* * *
Отступление от Вуотты,
Полыхающие дома...
На земле сидел без заботы
Человек, сошедший с ума.

Мир не стоил его вниманья
И навеки отхлынул страх,
И улыбка всепониманья
На его блуждала губах.

Он молчал, как безмолвный Будда,
Все сомненья швырнув на дно,—
Это нам было очень худо,
А ему уже — все равно.

Было жаль того человека,
В ночь ушедшего дотемна,—
Не мертвец был и не калека,
Только душу взяла война.
. . . . . . . . . . . . .

Не от горя, не от оружья,
Не от ноши не по плечу,—
От безумного равнодушья
Я себя уберечь хочу.

В мире радостей и страданья,
В мире поисков без конца,
Я улыбку всепониманья
Терпеливо гоню с лица.

1969


СТЕНЫ ДВОРОВ
1

Загляну в знакомый двор,
Как в забытый сон.
Я здесь не был с давних пор,
С молодых времен.

Над поленницами дров
Вдоль сырой стены
Карты сказочных миров
Запечатлены.

Эти стены много лет
На себе хранят
То, о чем забыл проспект
И забыл фасад.

Знаки счастья и беды,
Память давних лет —
Детских мячиков следы
И бомбежки след.

2

Ленинградские дворы,
Сорок первый год,
Холостяцкие пиры,
Скрип ночных ворот.

Но взывают рупора,
Поезда трубят —
Не пора ли со двора
В райвоенкомат!

Что там плачет у ворот
Девушка одна?
— Верь мне, года не пройдет
Кончится война.

Как вернусь я через год —
Выглянь из окна,

Мы с победою придем
В этот старый дом,
Патефоны заведем,
Сходим за вином.

3

Здравствуй, двор, прощай, война.
Сорок пятый год.
Только что же у окна
Девушка не ждет?

Чья-то комната во мгле,
И закрыта дверь.

Ты ее на всей земле
Не найдешь теперь.

Карты сказочных планет
Смотрят со стены,—
Но на них — осколков след,
Клинопись войны.

4

Старый двор, забытый сон,
Ласточек полет,
На окне магнитофон
Про любовь поет.

Над поленницами дров
Бережет стена
Карты призрачных миров,
Ливней письмена.

И струится в старый двор
Предвечерний свет...
Всё — как было с давних пор,
Но кого-то нет.

Чьих-то легоньких шагов
Затерялся след
У далеких берегов
Сказочных планет.

Средь неведомых лугов,
В вечной тишине...
Тени легких облаков
Пляшут на стене.

1963

[Энда]

Алина Кудряшева



Она всю ночь училась своим наукам, каким-то нанайцам, а может быть, финно-уграм. Или другим неведомым языкам. Раз в две недели он входит к ней рано утром стараясь не разбудить ни единым звуком, стараясь не отражаться среди зеркал. Солнце забралось в ее золотую прядь. Первый столичный поезд приходит в пять.
А первая электричка приходит в шесть. Она сопит в две дырочки, нос в подушку. Он напевает, стоит под горячим душем. Хозяйский кот испуганно дыбит шерсть. Она все спит.Так просто спокойно быть с ней рядом, сны ее рассмотреть цветные. Он научился уже приносить цветы ей, но плохо пока умеет их подарить.
А солнце светит во всю неземную прыть. На стенке тень от листьев сквозит резная. Она себя не любит - он это знает и тем еще смешнее ее любить. И убеждать ее, и боготворить, носить на руках по улице - всё без толку. Она работает смайликом в гуглтолке - по крайней мере, любит так говорить. Она всегда говорит и немножко врет, его называет то мужем, то вовсе братом, то клятвы дает на сотни веков вперёд. Да ну ее, Боже мой, кто ее разберет. А кто разберет - не соберет обратно.
Он входит в комнату, небо бьет синевой. Находит ее часы под каким-то стулом. Усталость стекает по гладко выбритым скулам. Он знает, что она уж давно проснулась и просто смотрит цветные сны про него. Сердитый кот когтями диван дерёт, глядит на него глазами цвета металлик. Она спросонья щеки ладошкой трёт.

Он улыбается: "Кто тебя разберет..."
И прячет в карман тихонько пару деталек.



Сейчас два часа тридцать восемь минут. Сейчас я сажусь за стол, беру карандаш и пишу тебе то, чего от меня не ждут. А если ждут, ты когда-нибудь передашь. Море плясало и дождь над
ним причитал. Я этого не писала. Ты этого не читал.
Когда-нибудь он выходит ее встречать. Он надевает куртку, берет собаку, на лестнице недовольно пинает банку и вежливо отвечает, который час. До остановки, в общем, недалеко, но он шагает медленно, отражаясь, в широких мелких лужах, от листьев ржавых, в колючем небе, бледном, как молоко. Он впитывает разрозненный звукоряд, прозрачный несезон, холодок по коже, он думает, что любимые все похожи на мелкий дождь, танцующий в фонарях. Он думает, что они все похожи на неоновые змейки на мокрых крышах, на то, как осторожно на руку дышат, когда она несильно обожжена.
Она его обнимает. Слегка сипя, здоровается. Бросает собаке коржик. Он думает, что любимые все похожи и улыбается этому про себя.
Когда-нибудь, например, через пару дней, она сидит в автобусе, как живая, опасная, как собака сторожевая, когда добыча распластана перед ней. Она сидит и внутри у нее все лает и смотрит глазами цвета, как жидкий йод. По радио какой-то мудак поет: "Ах девочка моя, ла-ла-ла-ла-лайла, ах девочка моя, ты такая злая, как будто он совсем тебе не дает."
Она подходит к выходу, словно зомби. И слезы в ней дрожат, будто зерна в зобе,
Она ревет, вдыхая прогорклый смог, двадцатилетний лоб, а точнее лбица, как будто весь мир старался к ней продолбиться, а этот придурок смог. И заяц жил, и лисица жила, и львица - а медведь пришел и разрушил весь теремок.
Она стоит и коса у нее по пояс. И щеки мокры от слез. А у любви есть тот, кто попал под поезд и тот, кто забрызган грязью из-под колес.
Когда-нибудь мы сидим с тобой вшестером - ты, я и четыре призрачных недолюбка и лунный свет, и моя голубая юбка, и дымный и негреющий костерок. Когда-нибудь мы сидим с тобой у огня и ты говоришь мне: "Слушай, кто эти люди?" И я отвечаю: "Это все те, кто любят или любили неласковую меня." И я говорю: "Вот этот отдал мне год, а этот два, а этот платил стихами, которые внутри меня полыхали и отражались строчками у него. Полсотни месяцев, сотни живых зарниц, бессонных и счастливых глазных прожилок - которые я тогда у них одолжила и вот сейчас должна всё прожить за них. Вот видишь, складка, горькая, пожилая, вот слышишь - смех неистовый, проливной - ты думал, это было всегда со мной, а это я кого-то переживаю."
Быть может и сама того не желая - но вечно, как и водится под луной.
Время - наверное пять с хвостом. Острым карандашом этот текст написан о том, что всё будет хорошо.
И острием самым подведена черта.
Я этого не писала.
Ты этого не читал.


Повторяю, как мантру, каждый день, каждый день, надо слушать команды, надо верить в людей, надо голову выше, надо пальцы в зажим, по сверкающей крыше, полетим, побежим, надо выехать в гости, надо выпить вина, но от боли и злости я сегодня пьяна, сердце сердится остро, и работать пора, на Васильевский остров я приду умирать.
Я зеркальный осколок из кривого стекла, я закончила школу и из дома ушла, выйду к осени в сени: "Не печалься, не верь", я собака на Сене, я хомяк на Неве. Не себе и не людям, ни туда, ни сюда, раз такую не любят - прощевайте тогда. Хоть ромашек нарвите, ешьте - суп на плите. Зеркала ненавидят отражать свою тень.
Я бы всё разметала по собачим чертям, расплавляя металлы, голову очертя, я бы спряталась в почву, под бетонный настил, я уверена точно, что Зевес бы простил.
Только капли стекают по замерзшим рукам, я совсем не такая, я подвластна векам.
И звенит колокольно из давнишней мольбы: "...быть бы мне поспокойней. Не казаться. А быть."